26 октября 2026

Денис Евгеньевич Погорелов – сердечно-сосудистый хирург КХО №1 Федерального центра сердечно-сосудистой хирургии Челябинска. Выпускник Челябинского медицинского института, ординатуру проходил в отделении кардиохирургии Областной клинической больницы. В беседе он рассказал о своём неожиданном пути в профессию, военной династии, первых самостоятельных операциях и о том, почему наш Центр стал для него местом силы.

– Денис Евгеньевич, откуда вы, как пришли в медицину?

– У меня за спиной – военная династия. Бабушка – полковник, боевой лётчик; дядя – десантник; дед – штурман; ещё один дядя – полковник, лётчик; а папа – командир эскадрильи, капитан. Мы исколесили всю страну: Хабаровск, Владивосток, Москва, и в Челябинск вернулись, когда я уже учился в шестом-седьмом классе. Мама у меня с Урала, отец – с Кубани. Когда папа в 37 лет вышел на военную пенсию, ему предложили преподавательскую деятельность и квартиру в любом городе. Он ответил: «Я учился летать, а не педагогикой заниматься». Выбрали Челябинск, потому что здесь мамины корни.

– Как в такой семье родилась идея стать врачом? Ведь логично было бы пойти в лётное училище.

– Отец очень хотел, чтобы я пошёл в лётное. Он говорил: «Это небо, это классно». Я и сам, когда лечу на самолёте, чувствую какую-то тягу. Но в конце 11 класса что-то резко переключилось. Меня прочили в юристы – с историей всё было отлично, или в военные – дисциплина присутствовала. Химия, наоборот, была далеко не на высоте. И всё равно я решил поступать в медицинский. Поступил не с первого раза. Сначала год отучился в медицинском колледже, а со второй попытки всё-таки прошёл в институт. Наверное, хотелось что-то доказать. У меня дядя в десантуру тоже со второго раза пошёл – не взяли сначала, но он доказал, что может. Вот и у меня так получилось.

– Если никакого медицинского окружения в детстве не было, что же вас удерживало в таком выборе?

– Вообще никакого! (смеется). Я в больнице до поступления лежал всего один раз – палец на ноге оперировали. А уже в 2004 году, когда учился, меня привёл в кардиореанимацию Назбий Мухамедович Алиев, с которым мы потом 20 лет делили один шкафчик. Я прошёл стажировку, месяц походил – и остался. Потом звали в кардиоанестезиологию, но после ординатуры я окончательно ушёл в кардиохирургию. Спасибо нашим учителям – Владимиру Ивановичу Москалеву, Станиславу Игоревичу Андриевских, Вячеславу Николаевичу Богданову. Они ставили руки, терпеливо учили.

– Помните свою первую самостоятельную операцию на открытом сердце?

– Конец 2013 года, два шунта, пережатие аорты, 78 минут основного этапа. Сейчас смотрю в протокол и думаю, как мне доверили такую операцию?! Тогда я каждый шов разглядывал по полчаса. Сейчас два шунта на работающем сердце – это немногим больше двух часов, а тогда я сделал за 80 минут с пережатием. Тяжело было, конечно, но доктор помогал, страховал. Это был важнейший рубеж.

– Были в начале пути какие-то курьёзные, но запомнившиеся моменты?

– Один из первых доступов, когда мне доверили распилить грудину. Мне не объяснили, что нужно контролировать нажатие, держать пилу аккуратно. Я взял, нажал, и она «хрясь-хрясь». Упёрлась рукоятью под углом – не идёт. Я сильнее жму, а она не пилит. В итоге выдернул всё с такой силой, что костные опилки полетели во все стороны, как в поговорке «лес рубят – щепки летят». Потом долго переживал, ходил, смотрел, но всё зажило, пациент выписался, всё хорошо. Из операционной я тогда вышел мокрый абсолютно. И первый раз, когда поднял нижнюю вену – тоже весь вспотел, по спине пот ручьём тёк. Выходишь – выжимаешь всё из себя.

– Пациенты часто остаются с вами на связи. Может быть, кто-то особенно запомнился?

– Один из первых моих пациентов на уже осознанных операциях, – мужчина, директор школы старой закалки. У него была без болевая ишемия, субокклюзия ствола, делали шунтирование. Прошло уже лет девять. Он до сих пор пишет мне, поздравляет со всеми праздниками, записывает свои песни в небольшой студии – он очень увлекается пением – и присылает мне. А дочь его всё просит: «Скажите папе, чтобы бросил курить». Он так пока и не бросил, но связь поддерживаем, и это очень ценно. Многие пациенты относятся к своему здоровью добросовестно и остаются на связи, это вдохновляет.

– Почему вы выбрали именно Федеральный центр сердечно-сосудистой хирургии Челябинска?

– В Областной больнице тогда сказали, что кардиохирургия в прежнем объёме там не останется. Сюда переходили мои учителя – Владимир Иванович, Станислав Игоревич. И мне сказали: «Пойдёшь с нами, будешь работать». Здесь открывались колоссальные возможности, и нагрузка, и ответственность выше. Но главное – в нашем Центре молодым хирургам дают по-настоящему «развязать» руки. Мы сами берём на себя ответственность за объём, за качество, за масштаб. Нас не ограничивают и не давят шаблонами делать только так и никак по-другому. Важен результат. Если я считаю тактику оправданной, я могу её применить. Это уникально. Во многих центрах есть «звёздная элита», которая оперирует, а остальные только помогают. Здесь же нам дали очень большой карт-бланш. Станислав Игоревич (Андриевских, зав. КХО №1 – прим. автора) на сочетанные клапаны приходил, помогал, ставил руки. Это давало внутреннее спокойствие. Благодаря этому, сейчас могу браться за сложные случаи без страха, потому что понимаю, что и как делаю.

– Что до сих пор волнует в кардиохирургии? Какие операции мечтаете освоить?

– Очень много ещё хочется. Например, операции на работающем сердце – это как сапёр на минном поле. Ошибся – получил инфаркт на сокращающемся миокарде. На искусственном кровообращении можно остановить сердце и спокойно пришить, а тут вынужденные позы -миокард сокращается в десяти сантиметрах. Мне это интересно. За последние три года я выполнил уже более трёхсот операций на работающем сердце, появилось понимание, как это делать лучше, но есть к чему стремиться. Пластики клапанов – тоже сложнейшая и захватывающая тема. В теории всё ясно, а на практике многое зависит от нюансов.

– Научная составляющая – важная часть профессии. Ведёте ли вы исследования?

– Да. Я был в аспирантуре, мы начинали работу, но исследование приостановилось по независящим от нас причинам. Сейчас есть новая наработка, никто этим не занимается, кроме нашего руководителя, поэтому пока в процессе. У нас вышли две статьи по расширению фиброзного кольца аортального клапана по методике Янга, есть небольшие отдалённые результаты. Пытаемся собрать базу данных, двигаемся потихоньку, когда появляется время. Со вторым автором – Владиславом Вадимовичем (Аминов, зав. КХО №2 – прим. автора) – публиковались в медицинском журнале.

– Страх перед операцией на сердце – явление особенное. Как вы помогаете пациентам справиться с этим?

– Мы просто разговариваем. Объясняем, что есть операции гораздо более тяжёлые, что риски существуют всегда. У меня был пациент с аневризмой, фракцией выброса 28, обширным инфарктом и тромбозом. Тянуть было некуда. Он спросил: «Я смогу потом жить?» Я честно ответил: «С таким поражением вам в принципе вряд ли получится просто жить. Операция – это хороший шанс». При фракции 28 он не побежит, и обещать обратное было бы неправильно. Риск очень высокий, но мы прооперировали, он выписался, уехал. Связи с ним нет – живёт в глубокой деревне, но жена звонила, говорила, что ходит потихоньку, всё хорошо. Правду, я считаю, в разных ситуациях нужно доносить по-разному. Я всегда говорю родственникам, что сделаю всё, что от меня зависит, чтобы технически операция прошла идеально. Но как организм перенесёт вмешательство, искусственное кровообращение, системный воспалительный ответ – это очень индивидуально. И в то же время, чудеса бывают: сколько раз было, что мы уже руки опускали, а пациент выкарабкивался. Настрой человека значит невероятно много. Как он настроен на операцию – так часто и происходит.

– В хирургической среде есть известная примета про «рыжего врача». Вы в неё верите?

– О, это классика! (смеется). Рыжий врач, родственники, знакомые – это гремучая смесь. Оперировать близких категорически не рекомендуется. Чувство сопричастности мешает холодному анализу. Когда на столе знакомый или родственник, то начинаешь думать о том, что можешь его потерять, и здравомыслие отключается. Надо уметь абстрагироваться, а в такой ситуации это почти невозможно. Поэтому лучше вообще не знать, что пациент – чей-то близкий человек. Идеальный вариант – просто «тело». Я придерживаюсь этого правила.

– Эмоциональное выгорание – серьёзная угроза. Что помогает вам восстанавливаться?

– Выгорание – самое плохое, что может случиться в нашей профессии. Когда ты выгорел, ты перестаёшь себя контролировать. Мне помогает чувство юмора, друзья, баня, но главное – дом. Приходишь с работы, а там бегает четырёхлетнее чудо, начинает тебе какую-то ерунду нести. Улыбка появляется, эмоциональный фон меняется мгновенно. Всё – я уже не врач, я просто папа. Завтра приду, разберусь, подумаю. А сегодня уже всё. Должны быть эмоции, переключение, иначе никак.

– Ваш отец – военный лётчик. Как он воспринимает ваш выбор?

– Он гордится, конечно, понимает, какая это ответственность и работа. Сам столько друзей перехоронил на полётах. Периодически называет меня как кардиолога – для него кардиохирург и кардиолог – это, видимо, одно и то же. Главное – «кардио» есть (смеётся). Я не обижаюсь, приятно, что он так вовлечён.

– Что вы пожелали бы пациентам, как сберечь сердце?

– Прислушиваться к себе. Люди часто игнорируют тревожные звоночки: то некогда в очереди сидеть, то не хочется признавать, что что-то не так. А потом приезжают после десяти инфарктов и говорят: «Да вот с января бросил пить, начал здоровый образ жизни – и сердце заболело. Может, зря бросил?» (смеётся). Конечно, это шутка, но в каждой шутке доля правды. Главное – вовремя появляться у врачей, контролировать свой организм. Стресса вокруг хватает, эмоциональный фон сложный, но слушать себя необходимо. Медицина сейчас доступна, и лучше лишний раз провериться, чем запустить до критического состояния. Я желаю всем вовремя озадачиться своим здоровьем и не бояться обращаться за помощью.

Автор текста - Анастасия Турчанинова.

Фото из личного архива, архива ФЦССХ (Челябинск), Людмила Ковалева.